КРЫМ В РУССКОЙ ПОЭЗИИ:
Горы, долины и степи

<<<   на главную
 

МЕЖДУ СКАЛ

Белело море вечной пеной.
Татарский конь по брегу мчал
Меня к обрывам страшных скал
Меж Симеисом и Лименой, -
И вот - оне передо мной
Ужасной высятся преградой;
На камне камень вековой;
Стена задвинута стеной;
Громада стиснута громадой;
Скала задавлена скалой.
Нагромоздившиесяа глыбы
Висят, спираясь над челом,
И дико брошены кругом
Куски, обломки и отшибы;
А время, став на их углы,
Их медленно грызет и режет.
Здесь слышен визг его пилы,
Его зубов здесь слышен скрежет.
Здесь Бог, когда живую власть
Свою твореньем Он прославил,
Хаоса дремлющую часть
На память смертному оставил.
Зияют челюсти громад;
Их ребра высунулись дико,
А там - под ними - вечный ад,
Где мрак - единственный владыка, -
И в этой тьме рад-рад ездок,
Коль чрез прорыв междоутесный
Кой-где мелькает светоносный
Хоть скудный неба лоскуток.
А между тем растут преграды,
Все жмутся к морю скал громады,
И поперек путь узкий мой
Вдруг перехвачен: нет дороги!
Свернись, мой конь, ползи змеей,
Стели раскидистыя ноги,
Иль в камень их вонзай! - Идет;
Подковы даром не иступит,
Опасный встретив переход,
Он станет - оком поведет, -
Подумает - и переступит, -
И по осколкам роковым,
В скалах, чрез их нависший купол,
Копытом чутким он своим
Дорогу верную нащупал.
Уже я скалы миновал;
С конем разумным мы летели;
Ревел Евксин, валы белели,
И гром над бездной рокотал.
Средь ярких прелестей созданья
Взгрустнулось сердцу моему:
Оно там жаждет сочетанья:
Там тяжко, больно одному.
Но, путник, ежели порою
В сей край обрывов и стремнин
Закинут будешь ты судьбою -
Здесь - прочь людей! Здесь будь один!
Беги сопутствующих круга,
Оставь избранницу любви,
Оставь наперсника и друга,
От сердца сердце оторви!
С священным трепетом ты внидешь
В сей новый мир, в сей дивный свет:
Громады, бездны здесь увидишь,
Но нет земли, и неба нет;
Благоговенье трисвятое
В тебя прольется с высоты,
И коль тогда здесь будет двое,
То будут только - Бог и ты.

Бенедиктов

ПОТОКИ

Не широки, не глубоки
Крыма водные потоки,
Но зато их целый рой
Сброшен горною стеной. -
И бегут они в долины,
И чрез камни и стремнины
Звонкой прыгают волной,
Там виясь в живом узоре,
Там теряясь между скал,
Или всасываясь в море
Острием змеиных жал.
Смотришь: вот - земля вогнулась
В глубину глухим котлом,
И растительность кругом
Густо, пышно развернулась.
Чу! Ключи, ручьи кипят, -
И потоков быстрых змейки
Сквозь подземныя лазейки
Пробираются, шипят;
Под кустарником кудрями
То скрываются в тени,
То блестящими снурами
Меж зелеными коврами
Передернуты они,
И, открыты лишь частями,
Шелковистый режут дол,
И жемчужными кистями
Низвергаются в котел.

И порой седых утесов
Расплываются глаза,
И из щелей их с откосов
Брызжет хладная слеза;
По уступам в перехватку,
В персыпку, в перекатку,
Слезы те бегут, летят,
И снопами водопад,
То в припрыжку, то в присядку,
Бьет с раската на раскат;
То висит жемчужной нитью,
То, ударив с новой прытью,
В перегиб и в перелом
Он клубами млечной пены
Мылит скал крутыя стены,
Скачет в воздух серебром,
На мгновенье в безднах вязнет
И опять летит вперед,
Пляшет, отпрысками бьет,
Небо радугами дразнит,
Сам себя на части рвет.

Вам случалось ли от жажды
Умирать? И шелест каждый
Шепотливого листка,
Трепетанье мотылька,
Шум шагов своих тоскливых
Принимать за шум в извивах
Родника иль ручейка?
Нет воды! Нет мер страданью;
Смерть в глазах, а ты иди
С пересохшею гортанью,
С адским пламенем в груди!
Пыльно, - душно, - зной, - усталость!
Мать-природа! Где же жалость?
Дай воды! Хоть каплю! - Нет!
Словно высох целый свет.
Нет, поверьте, нетерпеньем
Вы не мучились таким,
Ожидая, чтоб явленьем
Вас утешила своим
Ваша милая: как слабы
Те мученья! - и когда бы
В миг подобный вам она
Вдруг явилась, вся полна
Красоты и обаянья,
Неги, страсти и желанья,
Вся готовая любить, -
Вмиг сей мыслью, может быть,
Вы б исполнились единой:
О, когда б она Ундиной
Или нимфой водяной
Здесь явилась предо мной!
И ручьями б разбежалась
Шелковистая коса,
И на струйки бы распалась
Влажных локонов краса.
И струи те, пробегая
Через свод ея чела
Слоем воднаго стекла,
И чрез очи ниспадая,
Повлекли бы из очей
Охлажденных слез ручей,
И потом две водных течи
Справа, слева и кругом
На окатистыя плечи
Ей низверглись, - и потом
С плеч, где скрыт огонь под снегом,
Тая с каждаго плеча,
Снег тот вдруг хрустальным бегом
Покатился бы, журча,
Влагой чистаго ключа, -
И к обьятьям отверсты
Две лилейныя руки
Стали сгибами реки;
Растеклись в фонтанах персты, -
И - не с жаркой глубиной,
Но с святым бесстрастья хладом -
Грудь рассыпалась каскадом
И расхлынулась волной!

Бенедиктов

ПЕЩЕРЫ - КИЗИЛЬ-КОБА

Где я? - В какой-то мгле сырой;
Тяжелый свод над головой:
Я в мрачной области пещер,
Которым нет числа и мер;
С семьею спутников моих
Погряз я в пропастях земных.
Но вот - в утробе мы земли
Свои светильники зажгли -
И озарен подземный дом.
Гляжу: сокровища кругом;
В роскошных формах сталактит
Холодной накипью блестит;
Там в тяжких массах вывел он
Ряд фантастических колонн;
Здесь облачный покинул свод;
Тут пышным пологом идет,
И, забрав в складках надо мной,
Висит широкой бахромой,
И манит путника прилечь,
Заботы жизни сбросить с плеч,
Явленья грустныя забыть,
На камень голову склонить,
На камень сердце опереть,
И с ним слиясь - окаменеть.

То - узкий ход, то - целый храм -
И перлы, перлы по стенам.
Волшебный блеск! Вся глубина
Алмазами окроплена:
Коснитесь - влага! - Капли слез,
Скажите, кто сюда занес?
Не слезы ль то жильцов земли
Сюда с лица ея втекли,
В сердцах глубоко рождены
И в глубину из глубины
Со всех сторон приведены?

Идем вперед - ползем - скользим,
Подземный ход неистощим.
Свод каждый, каждая стена
Хранит здесь бывших имена,
И силой хищной их руки
От стен отшиблены куски;
Рубцы и языв сих громад
След их грабительства хранят, -
И сами собственной рукой
Они здесь чертят вензель свой,
И в сих чертах заповедных -
Печаль подземной славы их.
И кто здесь имя не вписал,
И кто от этих чудных скал
Куска на память не отсек?
Таков тщеславный человек!
Созданьем, делом ли благим,
Иль разрушеньем роковым,
Бедой ли свой означив путь,
Чертой ли слабой - чем-нибудь -
Он любит след оставить свой
И на земле и под землей.

Бенедиктов

ЧАТЫРДАГ

Он здесь! - в средину цепи горной
Вступил, и дав ему простор,
Вокруг почтительно, покорно
Раздвнинулись громады гор.
Своим величьем им неравный,
Он стал - один, и в небосклон
Вперя свой взор полудержавный,
Сановник гор - из Крыма он,
Как из роскошнаго чертога,
Оставив мир дремать в пыли,
Приподнялся - и в царство Бога
Пошел посланником земли.
Под исполинскими пятами
Раскинув армию холмов,
Повит широкими крылами
Орлов парящих, он с орлами
Прошиб затворы облаков, -
Зеленый плащ вкруг плеч расправил,
И, выся темя наголо,
Под гром и молнию подставил
Свое открытое чело,
И там - воинственный, могучий -
За Крым он ратует с грозой,
Под мыщцы схватывает тучи
И блещет светлой головой.

И вот - я стою на холодной вершине.
Все тихо, и глубо, и темно в долине.
Лежит подо мною во мраке земля,
А с солнцем давно переведался я;
Мне первому луч его утренний выпал,
И выказал пурпур, и злато рассыпал.

Таврида-красавица вся предо мной.
Стыдливо к ней крадется луч золотой
И гонит слегка ея сон чародейный;
Завесу тумана, как полог кисейный,
Отдернул, и перлы восточные ей
Роняет на пряди зеленых кудрей.

Вздохнула - проснулась красавица мира,
Свой стан опоясала лентой Салгира,
Цветами украсилась, грудь подняла
И в зеркало моря глядится: мила!
Прекрасна! - полна ей ниспосланным благом
И смотрит невестой, а мы с Чатырдагом
Глядим на нее из отчизны громов,
И держим над нею венец облаков

Бенедиктов

ЧАТЫРДАГСКИЕ ЛЕДНИКИ

Разом здесь из жаркой сферы
В резкий холод я вошел.
Здесь, на дне полу-пещеры -
Снега вечнаго престол;
А под ним немыя стены;
Плотно затканныя мхом,
Вечной стражею без смены
Возвышаются кругом.
Чрез отверзтый зев утесов
Сверху в сей заклеп земной
Робко входит свет дневной,
Будто б он лишь для распросов:
Что творится под землей? -
Послан твердью световой.
Будто ринувшись с разбега
По стенам на бездну снега,
Мох развесился над ней
Целой рощей нисходящей,
Опрокинутою чащей
Нитей, прядей и кистей.
Что ж? До сердца ль здесь расколот
Чатырдаг? - сказать ли: вот
Это сердце - снег и холод
Сдержан Крымскою горой
Под наружной лишь корой.
Но и здесь не без участья
К вам природа, и бесстрастья
В ней законченнаго нет:
Здесь на тяжкий стон несчастья
Эхо стонет вам в ответ,
Словно другом быть вам хочет
С вашим смехом захохочет,
С вашим криком закричит,
Вместе с вами замолчит,
Сердце в муках злополучья
Шлет отзвучья и созвучья:
Вздох ваш скажет - ох, беда! -
И оно вам скажет - да! -
Там глубоко, так сердечно!
Этот воздух ледяной
Прохладит так человечно
Жгучий жар в груди больной;
Он дыханье ваше схватит
И над этим ледником
Тихо, бережно покатит
Пара дымчатым клубком.
Этот мох цвести не станет,
До цветов ему куда?
Да зато он и не вянет
И не блекнет никогда.
А к тому ж в иные годы
Здесь, под солнечным огнем,
Бал Таврической природы
Слишком жарок; чтоб на нем
Сладко грудь свежилась ваша,
Здесь мороженаго чаша
Для гостей припасена
И природой подана.
И запас другого блага
Скрыт здесь - в ребрах Чатырдага:
Тех ключей, потоков, рек
Не отсюда ль прыщет влага?
Пей во здравье, человек!
В этой груде снежных складов
Лишь до времени тверда
Тех клокочущих каскадов
Серебристая руда;
Но тепло ее затронет,
Перетрет между теснин,
Умягчит, и со стремнин
Подтолкнем ее, уронит
И струистую погонит
В область дремлющих долин.

Бенедиктов

ЧАТЫРДАГ

Дрожа, твою стопу целует сын пророка,
Как мачта корабля, великий Чатырдаг!
Ушел ты по скалам в туманный мир далекий,
О, минарет земли! О, гордый Падишах!

Как грозный Гавриил, стрегущий двери рая,
Сидишь ты одинок у врат небес святых;
Твой плащ - дремучий лес, чалма ж, из туч свитая,
Струями вышита потоков огневых.

Томит ли зной дневной, спадет ли мрак глубокий,
На жатве ль саранча, гяур идет войной, -
Всегда недвижим, глух ты, Чатырдаг высокий!

И словно драгоман меж небом и землей,
Под ноги разостлав гром, землю и народы,
Ты только слушаешь речь Божию к природе.

Н. Луговский

ВСЕСИЛЬНОЙ ВОЛЕЮ АЛЛАХА

Всесильной волею Аллаха,
Дающего нам зной и снег,
Мы возвратились с Чатырдага
Благополучно на ночлег.
Все на лицо, все без увечья, -
Что значит ловкость человечья!
А признаюсь, когда мы там
Ползли, как мухи, по скалам,
То мне немного было жутко:
Сорваться вниз - плохая шутка!

Гуссейн! Послушай, помоги
Стащить мне эти сапоги;
они потрескались от жара;
Да что ж не видно самовара?
Сходи за ним. А ты, Али,
Костер скорее запали!
Постелим скатерти у моря,
Достанем ром, заварим чай,
И все возляжем на просторе
Смотреть, как пламя, с ночью споря,
Померкнет, вспыхнет невзначай,
И озарит до половины
Дубов зеленыя вершины,
Песчаный берег, водопад,
Крутых утесов грозный ряд,
От пены белый и ревущий
Из мрака выбежавший вал
И перепутаннаго плюща
Концы, висящие со скал.

А. Толстой

ТУМАН ВСТАЕТ НА ДНЕ СТРЕМНИН...


Туман встает на дне стремнин;
Среди полуночной прохлады
Сильнее пахнет дикий тмин,
Гремят слышнее водопады.
Как ослепительна луна,
Как гор очерчены вершины!
В сребристом сумраке видна
Внизу Байдарская долина.
Над нами светят небеса,
Чернеет бездна перед нами,
Дрожит блестящая роса
На листьях крупными слезами...
Душе легко; не слышу я
Оков земного бытия;
Нет места страху, ни надежде.
Что будет впредь, что было прежде -
Мне все равно - и что меня
Всегда, как цепь, к земле тянуло,
Исчезло все с тревогой дня,
Все в лунном блеске потонуло.
Куда же мысль унесена,
Что ей так видится дремливо?
Не средь вошебнаго ли сна
Мы едем вместе вдоль обрыва?
Ты ль это, робости полна,
Ко мне склонилась молчаливо?
Ужель я вижу не во сне,
Как звезды блещут в вышине,
Как конь ступает осторожно,
Как дышит грудь твоя тревожно?
Иль, при обманчивой луне,
Меня лишь дразнит призрак ложный,
И это сон? О, если б мне
Проснуться было невозможно!

А. Толстой

СМОТРИ, ВСЕ БЛИЖЕ, С ДВУХ СТОРОН...

Смотри, все ближе, с двух сторон
Нас обнимает лес дремучий,
Глубоким мраком полон он,
Как будто набежали тучи,
Иль меж деревьев вековых
Нас ночь безвременно застигла;
Лишь солнце сыплет через них
Местами огненныя иглы.
Зубчатый клен, гладкий бук,
И твердый граб, и дуб корнистый,
Вторят подков железный звук
Средь гама птичьяго и свиста;
И ходит трепетная смесь
Полутеней в прохладе мглистой,
И чует грудь, как воздух весь
Пропитан сыростью душистой.
Вон там украдкой слабый луч
Скользит по липе, мхом одетой,
И дятла стук, и близко где-то
Журчит в траве незримый ключ.

А. Толстой

ПРИВАЛ. ДЫМНЕЯ, ОГОНЕК...


Привал. Дымнея, огонек
Трещит под таганом дорожным;
Пасутся кони, и далек
Весь мир с его волненьем ложным.
Здесь долго б я с тобою мог
Мечтать о счастии возможном!
Но очи грустно опустив,
И наклонясь над крутизною,
Ты, молча, смотришь на залив,
Окружена зеленой мглою...
Скажи, о чем твоя печаль?
Не той ли думой ты томима,
Что счастье, как морская даль,
Бежит от нас неуловимо?
Нет, не догнать его уж нам!
Но в жизни есть еще отрады;
Не для тебя ли по скалам
Бегут и брызжут водопады?
Не для тебя ль, в ночной тени,
Вчера цветы благоухали?
Из синих волн не для тебя ли
Восходят солнечные дни?
А этот вечер? О, взгляни,
Какое мирное сиянье!
Не слышно в листьях трепетанья,
Недвижно море, корабли,
Как точки белыя вдали,
Едва скользят, в пространстве тая;
Какая тишина святая
Царит кругом! Нисходит к нам
Как бы предчувствие чего-то;
В ущельях ночь; в тумане там
Дымится сизое болото,
И все обрывы по краям
Горят вечерней позолотой...

А. Толстой

ВЕРШИНА ЧАТЫРДАГА

Вот вершина... Стойте, кони!
Выше нас лишь небосклон.
Здесь вес Крым, как на ладони,
Видно море с трех сторон...
Раскаленный, чуждый тени,
Гол и мертв утес Эклиз;
За ступенями ступени
Серых скал сбегают вниз.
Там отлогости и кручи,
И ложбины, и бугры
Одевает леч дремучий
До подножия горы.
Выше леса, перед нами,
В океане светлой мглы,
Веют плавными кругами
Длиннокрылые орлы.
Впереди, как под вуалью,
Гор соседних великан,
За лазоревою далью
Дремлет мощный Бабуган.
В мгле полдневнаго сиянья,
Точно сквозь златистый флер,
Мягко тонут очертанья
И цвета прибрежных гор.
За Кастелью лоно моря,
Ярко-сине и светло,
С небесами будто споря,
В даль незримую ушло.
Вправо - гребни и вершины,
И отроги, и холмы,
И зеленыя долины
Качи, Марты и Алмы.
Солнцем залитый, блистая
Чуть не снежной белизной,
Известняк Бахчисарая
Длинной тянется стеной.
Дальше, крайний план картины
Скромно заняли за ней
Серожелтыя равнины
Зноем выжженных степей.

Н. Головкинский

ПЕЩЕРА СУУК-КОБА

Час спустя, вся кавалькада -
Пред пещерой. Темный вход,
Точно зев отверстый ада,
Души жертв заблудших ждет.
Сходят робкими шагами
Вних, по скользкой крутизне;
Грязь и камни под ногами,
Тьма и холод в глубине.
Ни луча дневного света,
знаков жизни ни следа...
Как в гробу; лишь слышно, где-то
Звонко капает вода.
Сырость, мрак. Грудь дышить трудно.
Пламя тусклое свечей
Озаряет крайне скудно
Группы вычурных камней.
Отовсюду сталактиты,
То отдельно, то под ряд,
То в сплошныя массы слиты,
Будто искрами блестят.
Боковые коридоры
По стенам, то там, то тут,
Как чудовищ адских норы,
В недра страшныя ведут.
Тихи гости подземелья,
Смолкли речи их и смех;
Вместо шумнаго веселья
Вид подавленный у всех.
Душно здесь, в могиле тесной...
Вверх скорей! Там воздух чист,
Там сияет свод небесный,
Там шумит зеленый лес...

Н. Головкинский

ЧАТЫРДАГ

Видишь там, среди тумана,
Сквозь ночную тьму,
Чатырдага великана
Белую чалму?

На груди его могучей
Ветер, дух небес,
Словно бороду, дремучий
Колыхает лес.

И, склонив на землю око,
С мрачной высоты,
Сторожит он одиноко
Горные хребты.

И один орел могучий
Взмахами крыла
Черных дум свевает тучи
С грозного чела.

В. Шуф

КРЫМСКИЙ ПЕЙЗАЖ

Из недр земли свой гордый стан
Могуче поднял Чатырдаг,
И, как волшебный великан,
Главу склонивши в облаках,
Он задремал в тиши лесной
Под тихий плеск волны морской...
Его угрюмое чело
Снегов покрыла седина;
К его стопам все прилегло:
И моря даль, и ширина
Зеленой скатерти степей, -
И только баловень ручей,
Журча таинственной струей,
Тревожит царственный покой...
Вдали, у ног его, волна,
Блистая девственной красой,
Шумит затейливой игрой,
И вот, кокетливо она,
Раскинув смело свой убор
В водах прозрачно-голубых,
То льнет к подножью мрачных гор
И, смолкнув вдруг в обьятии их,
Бессильных плеском тихих вод
Им песнь любви своей поет,
И страстно внемлют песне той
Вершины гордыя толпой...
То вдруг затейница волна
Уж снова вырвалась от них,
И снова резвости полна,
Забыв поклонников своих,
Катится шумно в даль, в простор.
И вот уж только видит взор
Над бездной синей глубины
Гребней пенящихся узор
Да блеск сверкающей волны.
Туда, в простор безбрежных вод,
Она всю страсть свою несет,
Кипит в ней злобы бурный дух,
Тревожа взор, терзая слух;
Сердитой пены седина
Ее украсила собой,
И бурных шквалов шум и вой,
Как будто вырвавшись со дна,
Вменили песнь любви былой...
Так озлобленные судьбой,
Покинув мир отрадных грез,
Сквозь вопль бессилья злобных слез
Проклятья шлют судьбе чужой
Злорадства жаждущей душой...
И вот, задумчиво, один
Стоит угрюмый властелин;
По скатам мрачного чела
Туманов тень уже легла,
И юной страсти нежный пыл
Под зимним холодом остыл,
И кудри юности былой
Сменились снежной сединой.
Угрюмый, мрачный Чатырдаг
Стоит задумчив, молчалив,
И ветра северный порыв, -
Его заклятый, вечный враг, -
Вершину дерзко леденит -
И скалы снегом серебрит...
И ждет он будущей весны,
Чтоб снова слушать песнь волны.
И, вот уж раннею весной,
Седой, угрюмый великан
Спешит роскошною красой
Убрать свой гордый, мощный стан:
Седой убор своей главы
Сменил он зеленью листвы;
Морщины мрачнаго чела
Покрыла легкой пеленой
Вдали синеющая мгла;
Гирлянды зелени живой
Кудряво вьется тут и там,
И далеко, к его стопам,
Долины бархатный ковер
Раскинул свой живой узор...
А там, - меж зеленью густой, -
Аул белеет под скалой...
Уж соловей в глуши лесов
Весне привет своей страстно шлет;
И ландыш скромный тихо ждет
Меж зеленеющих листков
Привета резвых мотыльков...
Красой блистая, полон сил,
Наш Чатырдаг в себе явил
Всю прелесть южной красоты:
Глядит он гордо, с высоты,
И, страсть глубоко затаив,
Он ждет к себе волны прилив.
И на заре, когда туман
Лежал в долинах пеленой,
Вдруг - словно вздрогнул великан, -
И яркой, алой полосой,
Дрожа румянец пробежал
В вершинах синеватых скал.
Зарделся он, и страсти блеск
Горит неудержимо в нем
Зари чарующим огнем,
И слышен серебристый плеск
Волны капризной, и она
Вновь страсти девственной полна.
Все тихо. Воздух ароматный
Свое дыханье притаил,
И тополь величаво-статный
Своей листвы не серебрил;
И кипарисов грустных строй,
И скалы грозныя толпой, -
Все стихло в неге полусна;
Лишь серебристая волна
Привет свой Чатырдагу шлет
И песнь любви ему поет.
И, тихо плескаясь, она
Игры затейливой полна:
То страстно к берегу прильнет
И, рассыпаясь серебром,
Свой поцелуй утесам шлет;
То вдруг, с нахмуренным челом,
Сердито, грозно зашумит
И прочь от берега бежит,
Бежит, рокочет все одно:
"В просторе жить мне суждено" ?!.

В. Щербина

АЮ-ДАГ

Там, где извилины дороги
Снуют свою вкруг моря сеть,
Вот страшно выполз из берлоги
Громадной тучности медведь.

Глядит налево и направо,
И вдаль он смотрит свысока,
И подпирает величаво
Хребтом косматым облака.

В своем спокойствии медвежьем
Улегся плотно исполин,
Любуясь и родным прибрежьем
И роскошью его картин.

Порой - угрюмый он и мрачный,
Порой его прелестен вид,
Когда, с закатом дня, прозрачной
Вечерней дымкой он обвит.

Порой на солнце в неге дремлет
И греет жирные бока;
Он и не чует, и не внемлет,
Как носятся над ним века.

Вотще кругом ревет и рдеет
Гроза иль смертоносный бой,
Все неподвижно, - не стареет
Он допотопной красотой.

Наш зверь оброс зеленой шерстью!...
Когда же зной его печет,
Спустившись к свежему отверстью,
Он голубое море пьет.

Сын солнца южнаго! На взморье
Тебе живется здесь легко,
Не то, что в нашем зимогорье,
Там, в снежной ночи, далеко,

Где мишка, брат твой, терпит холод,
Весь день во весь зевает рот,
И, чтоб развлечь тоску и голод,
Он лапу медленно сосет.

И я, сын северных метелей,
Сын непогод и бурных вьюг,
Пришелец, не ведавший доселе,
Как чуден твой роскошный юг,

Любуясь, где мы ни проедем,
Тем, что дарит нам каждый шаг,
Я сам бы рад зажить медведем,
Как ты, счастливец Аю-Даг!

Князь Вяземский

АЛУШТА НОЧЬЮ

Свежеют ветерки и стынет жар дневной,
Всемирный светоч пал на плечи Чатырдага
И гаснет, пролившись багряной рекой.
Блуждающий пильгрим умерил скорость шага.

Долины и хребты одел ночной покров;
На ложе их цветов журчат сквозь сон потоки;
В эфире ж аромат - мелодия цветов -
Льет в сердце тихие, таинственные вздохи.

Я сладко усыплен безмолвием ночным;
Вдруг будит метеор меня в мгновенье ока:
Гляжу, - он облил мир потопом золотым...

О ночь восточная! Как гурия востока,
Ты негой сон даришь; - когда ж уснуть готов,
То искрою очей ты к неге будишь вновь.

Н. Луговский

АЙ-ПЕТРИ

Средь горных утесов гигант одинокий,
Паришь ты в эфире могучей главой,
Ужасныя бездны кишат под тобой, -
И лес, сто в долине разросся глубокой,
Кустарником мнится и никнет листвой,
Смиренно взирал на трон твой высокий.

И гордыя скалы, на южном просторе
Теснясь к поднебесью волшебным кольцом,
Чело твое кроют зубчатым венцом
И смотрят с холодным величьем во взоре
На гордые скаты, поросшие мхом,
На гладь необъятного синяго моря!

Час вечера близок...все небо объято
Прозрачной и розовой дымкой теней,
И в пурпурном свете прощальных лучей
Таинственный отблеск дневного заката
Сверкает на гордой вершине твоей
Багрянцем горячаго южнаго злата.

Когда-ж в полуночной тиши засыпают
Долины и горы под звездной фатой,
Когда из-за моря неслышной стопой
Красавица ночи, луна выступает, -
Ай-Петри, как призрак природы ночной,
Короной зубчатой во мраке сияет.

А. Ходырева

АЙ-ПЕТРИ

На высотах угрюмых я стоял...
Туманы плыли под ногами,
И грозные обрывы белых скал,
И берега скрывались облаками...

А дальше, там, за гранью берегов,
На безграничном дышащем просторе
В бездонныя пучины облаков
Сквозили голубыя пятна моря...

И море так, и море - надо мной...
И небо под ногами простиралось...
И туча, плывшая внизу, порой
Струями молний слабо озарялась.

Над бездною, оторван от земли,
Висел я, позабыв ея печали...
Казалось, крылья у меня росли,
Казалось, крылья гордо трепетали.

Я небо мог свободно облетать,
Низринуться в пространство вольной птицей,
Могучей грудью воздух рассекать
И гнаться вслед за быстрою зарницей...

Я ринуться хотел, я шаг ступил...
Расселись облака - и предо мною
Случайный ветер скалы обнажил
Блеснувшия губительной грядою...

И вспомнил я, что нам простора нет,
И вспомнил я, что наш удел - бессилье,
Что не для нас стремительныя крылья
Что не для нас небесных молний свет...

Князь. А. Кургушев

БАЙДАРСКАЯ ДОЛИНА

Вся долина в зеленых садах,
Вся долина полна ароматом,
По горам, на цветущих холмах,
Кипарисы толпятся по скатам.

Тонут горныя кручи кругом
В голубом, чуть заметном тумане;
Дышить утро весенним теплом,
Легки тучек прозрачныя ткани...

Но манят очарованный взор
Еще больше крутыя стремнины,
Где долина сокрылась меж гор
И нависли утесов вершины.

Там прибой свои песни поет,
Вольный ветер свежей на просторе,
Там свободное, гордое море
Ходить медленно взад и вперед.

И. Бунин

ОТ АЛУПКИ ДО БАЙДАР

Мне не забыть вас, чудныя картины!
Громады желтых, серых скал
Над головой моей толпятся и висят,
Дорожку узкую с боков теснят;
А сверху вниз ползут глубокия стремнины
До берега, где бьет о камни бурный вал,
С усильем тщетным, бесконечным,
И как бы с ропотом сердечным.

Морская гладь блестит небесными цветами,
Прозрачен воздух, как хрусталь,
И величавая простая красота
Повсюду щедрою рукою разлита.
Всем чувством погружаясь вдаль,
Забудешься, не различишь глазами,
Где край небес, где край морской
С их необъятной глубиною.

Просторный, безграничный круг!
Из тела вон душа стремится,
В эфир небесный хочет погрузиться,
Купаться в нем, летать...И вдруг -
Еще чудеснее явленье: мощная скала
Главу под свод небесный вознесла,
А на скале - символ спасенья,
Храм златоглавый Воскресенья.

Как будто бы созвездье в вышине,
Или как светлая лампада,
Средь серых гор громады
Зажженная молитвенной рукой,
Он красотой сияет неземной,
На радость путнику, на радость всей стране, -
Краса изящная в горах,
Стопою на скале, главою в небесах!...

М.Б.

В ТЕНИ САДОВ И СТЕН ЕСКИ-САРАЯ...

В тени садов и стен Ески-сарая,
При блеске ламп и шему под живых,
Сидел султан, роскошно отдыхая
Среди толпы красавиц молодых.

Он в лумах был. Главою помавая,
Шумел чинар; и ветер, свеж и тих,
Меж алых роз вдыхал благоухая;
И рог луны был в сонме звезд ночных.

"Чтоб кисть писца на камнях начертала,
что все пройдет!" воскликнул падишах...
я зрел Сарай и надпись на стенах,

и вся луша невольно тосковала,
и снова грусть былое воскрешала,
и мысль моя носилась в прежних днях.

А. Хомяков